- Главная
- Газета «ТПВ» on-line
- Газета «ТПВ» on-line
Над ядерной пропастью
Продолжение
Только факты: «На Семипалатинском полигоне было проведено 116 ядерных испытаний в воздухе и 340 под землей. Общая мощность – 16 мегатонн. При проведении подземных ядерных взрывов 13 раз возникали нештатные, то есть аварийные, ситуации: радиоактивные вещества попадали из-под земли в атмосферу».
– По-моему, это было время, когда «сессии», то есть серии взрывов, велись практически непрерывно, не так ли?
– Мы, молодые офицеры, начали работать в отделе изучения радиоактивных загрязнений и радиационных эффектов ядерных испытаний. Нам было по 22 года, и подготовлены мы были очень хорошо. Вот почему я говорю, что с профессией мне повезло…
И попали мы в хорошие руки: нами командовал полковник Ильин – фронтовик. Кстати, на войне он был радистом, потому и попал в нашу область: для непосвященных начальников слова «радионуклиды», «радиоактивность» звучали так, будто имеют отношение к «радио», – вот и послали полковника командовать на полигон отделом. Но он быстро освоил новую область, так как был прекрасным инженером.
– Я опять-таки напоминаю о «сессиях»…
– Мы попали на полигон во время затишья – был объявлен мораторий на ядерные испытания. Но мы сразу начали активно работать. Побывали на «поле», где прошли первые испытания. Уровень радиации – порядка 10-15 миллирентген. Я видел те самые шлаки, которые образовались при первом взрыве и о которых обязательно вспоминают все участники того испытания…
Впрочем, сразу же пришлось убедиться, что теоретические познания нуждаются в уточнении…
– Что имеется в виду?
– Нам говорили, что в эпицентре ядерного взрыва ничего живого не остается и не появится в течение многих десятилетий. Не будет даже насекомых… Я отворачиваю кусок шлаков – и вижу там муравьев, других букашек… Ну а потом пришли бульдозеры, сняли верхний слой земли и закопали. Американцы же поступили мудрее: они кусочки шлаков замуровали в пластмассу – эти сувениры пользуются большой популярностью. Я тоже заплатил 10 долларов и привез в Москву такой сувенир как память о первом ядерном взрыве, который был проведен на планете. Таким образом, американцы соединили дезактивацию и коммерцию.
– Но мораторий на испытания, насколько я помню, закончился быстро?!
– И вот мой первый взрыв… Обычно я пользуюсь рассказами своих коллег об этом, так как сам не в силах выразить то, что пережил и увидел…
– И все-таки?
– Ты лежишь в степи и думаешь только о «рубежах»…
– Это что такое?
– Твоя аппаратура и приборы, которые находятся от точки взрыва на расстоянии трехсот метров, пятисот, километра… Это та самая оснастка, которая позволяет определять формирование радиоактивных следов. Казалось бы, взрывов было много, и все изучено-переизучено, каждый раз программа была очень жесткой. На каждом взрыве все повторялось, изучалось, сравнивалось, уточнялось. И только потом я понял, насколько это важно, потому что практически никогда не было повторений…
Ощущение всегда было необычное. При воздушных испытаниях бомба сбрасывалась с самолета. Где бы ты ни находился, казалось, что бомбу сбрасывают на твою голову…
Впрочем, на это уже особо не реагировали, потому что при подготовке к испытаниям изматывались невероятно, и обычно хотелось, чтобы все быстрее закончилось…
Работа была изнурительная: до взрыва и после него одно и то же: измерил параметры и записал в планшет, измерил и записал… Летом жара страшная, зимой – холод…
– При взрыве все-таки страшно?
– При первом – конечно. А на «втором шаре» уже привыкаешь… Впрочем, страшно бывало только в том случае, если что-то не срабатывало.
– Авария?
– Нет, я имею в виду другое. Страх потерять информацию, по каким-то причинам не получить ее, вот что главенствовало. Такой страх был присущ всем. И дело вовсе не в том, что начальство обругает, а в собственной заинтересованности. Мы уже начали понемногу заниматься наукой, а следовательно, потеря той или иной информации недопустима. Ведь ее восполнить потом было нельзя…
Каждый из нас уже выбрал направление исследований, мечтал защититься, и это, бесспорно, делало нашу работу во много раз интересней.
– На полигоне защита диссертаций офицерами поощрялась?
– По крайней мере, никто не препятствовал этому! Вот только москвичи на нас поглядывали искоса, свысока.
– Что вы имеете в виду?
– Московских ученых. Над нами «шефствовали» несколько крупных академических институтов, разные военные академии. Они приезжали к нам со своими взглядами, теориями, методиками. Плюс к этому – секретность. А потому сведения были отрывочными, информация противоречива. Да и нам была уготована роль моськи, которая не должна лаять на слона. Если же это случается, то выглядит ситуация весьма комично… Да и к химикам всегда относились несколько пренебрежительно, мол, физики нынче в почете… В таком положении мы начинали свою борьбу за право греться в лучах ядерного солнца. До всего приходилось доходить самим.
– В том числе и ценой своего здоровья?
– А как же иначе!? К примеру, проходит ракетный эксперимент. Но отказывает датчик давления, взрыв получается не воздушный, а наземный. Мы сразу же в центр событий, извините, «купаемся» в радиоактивном (эх, какое бы приличное слово найти!) дерьме – для нас именно здесь самое интересное и важное. Частички нужные находим, изучаем. Это ведь самое интересное в нашей науке! Главное, не попасться бы службе радиационной безопасности, которая все контролировала и никому не подчинялась…
Неправда, что дисциплины никакой не было! Это все побасенки! Дисциплина была строжайшая. Если служба радиационной безопасности обнаружит, что ты переоблучился, то наказание последует обязательно: то ли звание очередное не присвоят, то ли продвижение по службе затормозится…
Кстати, мы всегда точно просчитывали, какую именно дозу набрали. Бывало, носишься по «опытному полю», а внутренний счетчик точно определяет, сколько ты уже взял… Иногда говорят, мол, «чувствую кожей радиацию». Могу подтвердить: такое случается, если долго работаешь в опасной обстановке.
– Испытателям присуще ощущение опасности?
– Тут не только интуиция важна, но прежде всего опыт. Сразу чувствуешь, если что-то идет не так, как планировалось… К примеру, первый подземный взрыв. То, что газы выходят, мы почувствовали сразу, но каков его механизм, сначала было непонятно. Москвичи утверждают, что взрыв – это огромная температурная масса, гигантская печка, из которой газы должны выходить по штольне и вверх в районе эпицентра.
Однако в реальности иначе: газы устремляются к устью. Печка печкой, но вверх газы не идут – распространяются горизонтально. А если весна или осень, то газы вообще «гуляют» под землей…
Мы поняли, что очень многое зависит от наружных температур. Если они выше, чем у породы, то газы устремляются внутрь, если ниже – то вверх, и так далее. Поделились мы своими наблюдениями с москвичами, а они в ответ: полигонщики врут!
– Это было важно?
– Конечно. Ведь нам надо идти к месту взрыва…
– А смоделировать было нельзя?
– Мы однажды попытались это сделать. Заложили в штольню тротил. Во время взрыва из нее вынесло все, что возможно. Дело в том, что физика обычных взрывов и ядерных слишком уж разная – тут многое не смоделируешь… Да и в этом легко убедиться: если подойдешь к устью, приложишь ухо к бетону – и сразу слышишь гул, это «ядерная печка» работает. При обычном взрыве все сразу кончается, а при ядерном еще долго земля «гудит». Но тем не менее природа и с этой страшной силой справляется…
– Как именно?
– На этот вопрос и мне хотелось ответить, а для этого нужно было пройти к точке взрыва самому. Так уж получилось, но школу подземных ядерных взрывов я прошел от а до я, но посмотреть на них изнутри все не удавалось.
– Хотелось сходить в «преисподнюю»?
– Американцы это сделали раньше нас. Через год или даже два они прошли к точке взрыва, но что именно увидели там, не сообщили. Я посчитал, получилось, что уровень радиации у них был ничтожен, а потому результаты должны быть не очень интересными… Иное дело, если сразу идти в эту «преисподнюю»…
Расчеты показывали: можно! А вопросов накопилось немало. К примеру, какое количество расплава образуется. Те же американцы утверждали, что на килотонну взрыва расплавляется тысяча тонн породы. Значит, при десяти килотоннах десять тысяч тонн расплава?! Но образуется один процент газов – огромное количество! Куда же они должны устремиться? От их количества зависит мощность забивки штольни, а это, в свою очередь, большие затраты – каждый метр проходки в скальных грунтах стоит дорого…
В общем, вопросов было гораздо больше, чем ответов. Их можно получить только в том случае, если попадешь в полость, где проводился взрыв.
– Было ясно, что после взрыва образуется полость?
– Конечно. Не совсем было ясно, как именно она живет. И тогда решили поставить эксперимент: пройти в полость подземного ядерного взрыва, проведенного 11 октября 1961 года в штольне В-1. Это одна килотонна и граниты…
При перепечатке материалов ТПП-Информ ссылка на интернет-издание обязательна.
- Рассказать друзьям:
-
10 февраля 2012 г.
Судьба России – в руках бизнеса
-
10 февраля 2012 г.
ТПП РФ представит инвестиционный потенциал Чувашии
-
09 февраля 2012 г.
Телевидение: грядет цифровая революция
-
09 февраля 2012 г.
Кипр в ожидании инвестиций
-
09 февраля 2012 г.
Россия – Украина: согласие достигнуто
-
09 февраля 2012 г.
Россия «заправляет» в АТЭС
